Крик

Мунк связывал эту сцену с прогулкой над фьордом Кристиании, нынешнего Осло. В записи 1892 года он описал внезапную тревогу и ощущение крика, проходящего через природу. Значит, открытый рот не обязательно принадлежит человеку, который сам кричит. Перед нами версия 1893 года из Национального музея. Мунк написал несколько вариантов образа, постепенно превращённого в один из самых узнаваемых знаков тревоги.

Лицо сведено к светлому овалу, тёмным глазам и раскрытому рту. В более раннем «Отчаянии» на сходном месте стоял узнаваемый мужчина в шляпе. Здесь личные признаки почти исчезли. Невозможно уверенно назвать возраст или пол фигуры. Такое упрощение делает главным саму реакцию и позволяет зрителям соотносить образ со своим опытом, не зная биографии персонажа.

Ладони прижаты к голове, а линии предплечий продолжаются в изгибах туловища. Отдельные части тела почти не разделены объёмной светотенью. Их объединяет длинный волнистый контур. Этот же рисунок повторяется вокруг человека, поэтому жест захватывает больше пространства, чем занимает фигура. Переживание передаётся устройством всего изображения.

Двое спутников удаляются по дороге. Их прямые силуэты остаются небольшими и отчётливыми. Диагональ ограды создаёт измеримое расстояние между ними и передней фигурой. В авторской записи друзья продолжили путь, пока рассказчик остановился. Изображение сохраняет это разделение. При этом нам не нужно придумывать, что именно знали или чувствовали эти двое.

Небо заполнено красными, оранжевыми и жёлтыми полосами. Они изгибаются над тёмной водой, сохраняя видимые следы нанесённого материала. Мунк отказался от ровной законченной поверхности, привычной для академической картины. Цветовые полосы существуют и как вечернее небо, и как напряжённый рисунок. Эта связь формы с переживанием объясняет место работы на пути от символизма к экспрессионизму.

Берег и вода продолжают волнистое движение. Ограда остаётся почти единственной длинной прямой в этой части картины. Благодаря ей искажения вокруг особенно заметны. Дорога ведёт в глубину, но пейзаж справа словно поднимается на плоскость. Два способа видеть пространство сталкиваются внутри одной композиции, и зритель не может полностью успокоить её обычной перспективой.

У нижнего края хорошо видно, как через нанесённые полосы проступает основа. Эта версия выполнена темперой и восковым мелком на картоне. Материалы не скрывают друг друга в единой гладкой оболочке. Разница фактур поддерживает непосредственность изображения, хотя мотив возник после подготовки и переработок. Быстрое впечатление здесь не означает случайной работы.

При первом показе в Берлине в 1893 году картина называлась «Отчаяние». Позднейшая массовая известность изменила её восприятие, и теперь знакомая фигура часто заслоняет пейзаж. Если вернуться к целому, видно, что тревога выражена не только лицом. Дорога, дистанция между людьми, ограда и небо участвуют в одном действии. Убрать их — значит потерять существенную часть рассказа. Известность «Крика» превращает его в удобный знак любой тревоги. Но у картины есть конкретное устройство. Две фигуры продолжают путь, изгибы воды и неба проходят рядом с прямой ограды, а человек впереди остаётся между ними. Можно прочитать это как разрыв между частным переживанием и окружающим миром. Такое прочтение опирается на композицию, не требуя ставить художнику диагноз по изображению.